Приходилось жить -- и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, -- с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и каждое твое движение, пока не погас свет, наблюдают...
Джордж Оруэлл (George Orwell)
«1984»
Несколько пуль зацепило бандиту ноги, а выстрелы, да вдобавок сигнализация, вызвали сильный переполох. Случилось все ранним утром, поскольку Милс любил приходить в магазин задолго до восьми часов...
Эрл Гарднер (Gardner E.S.)
«История с шоколадом»
А Португалия пыталась верить в счастье, сохраняла его прибор за столом, его праздничные фонарики, его музыку. Лиссабон прикидывался счастливым в надежде, что и Господь Бог поверит в это счастье...
Антуан де Сент-Экзюпери (Saint-Exupery)
«Письмо заложнику»
Другие книги автора:
Орфей и...
Пер. с нем. - А.Карельский.
...Эвридика - сразу готовы мы продолжить, потому что мы так привыкли.
Но недавно мне довелось узнать, что историю эту до сих пор пересказывали
неточно.
А было все так. Когда Орфей закончил свою мольбу, обращенную к царице
мертвых, богине Персефоне, которую люди называют жестокосердой, ибо она,
бледная и безучастная, делит с Аидом владычество над преисподней...
Впрочем, что мы, люди, знаем о царицах? Вот эту, например, однажды звали
Ясноликой и боготворили, как весну. Мы просто это забыли, как забыли и
слова, сказанные ее матери Деметре родичами, всевышними богами, когда она
пожаловалась им, что Аид похитил у нее дочь. Оно так и лучше, сказали они,
а то во гневе брат наш может привести на землю своих мертвых, и они
опустошат ее... Так вот, когда певец смолк, Персефона некоторое время
выжидала, не заговорит ли царь. Но царь молчал.
Тогда она повернулась к нему и попросила:
- Верни ему Эвридику, Аид. Ее отняли у него слишком рано. Они были
счастливы всего три недели.
Но царь молчал.
- Ты хочешь сказать, - продолжала Персефона, - что мертвой нельзя
вернуться к живым, ибо то будет против закона. Но разве не против закона
то, что наши стражи расступились перед этим пришельцем, что грешники
перестали ощущать несомую ими кару, заслушавшись его, что влага забвенья,
похоже, уже не властна над нашими подданными? Разве могучая сила его слова
не против закона? Я бы не хотела, чтоб он, вернувшись наверх, к своим,
назвал нас жестокими и неумолимыми.
Две слезы скатились по бледным щекам царицы, и это тоже было против
закона. Но царь все молчал.
- Или ты хочешь сказать, что возвращение не принесет Эвридике счастья?
Что она, возможно, слишком скоро воскликнет: "Ах, зачем я не осталась там,
под землей?" О Аид, я сама жила однажды меж цветов и плодов, и я скажу
тебе: не слишком-то стоит верить подобным жалобам женщин. Сделай это ради
меня.
И тогда царь отпустил Эвридику. Но он поставил условие: на обратном
пути домой не должен оглядываться Орфей, даже на нее, ту, что пойдет за
ним следом. И вот теперь все время рассказывают: мол, потому оглянулся
Орфей, что не услыхал шагов за собой и усомнился вдруг, идет ли за ним
Эвридика. Но причина не в том. Что мы знаем о поэтах? "Я победил
преисподнюю", - сказал он себе и радостно зашагал вперед, окрыленный
песней, звучавшей в его душе. Лишь на второй половине пути, уже близко к
выходу и свету, шаги его вдруг замедлились - будто что-то оставил он за
собой, что держало его и принудило наконец остановиться. Трижды пытался он
побороть эту невыразимую муку, трижды силился переступить порог - и
тщетно. Тогда он простонал: "О, никогда больше я не смогу петь, как
сегодня" - и оглянулся. Но увидеть надеялся он не Эвридику, за которой
спускался в Аид, а Персефону, перед которой пел, ее ясный лик, озаренный
розовым светом забрезжившего дня. И тогда вкруг него сомкнулась вечная
ночь.
О нет, мы не осмелимся предположить, что царица и в самом деле
последовала за ним. Но все-таки с определенного момента историю эту
следовало бы называть историей Орфея и Персефоны. Тогда стало бы и
понятней, почему впоследствии фракийские женщины растерзали слепого певца.
Они наверняка заметили, что пел он уже не для земной женщины, а для богини
смерти.
Страницы: (1)
Тем временем:
... Сегодня мне как-то одиноко, вот и
захотелось написать Вам. Возможно, я не единственная, кто говорит Вам об
этом, и мне даже хочется, чтобы было именно так: хочется узнать, что и у
Вас, несмотря ни на что, есть поклонники. И в то же время я предпочла бы
быть той единственной, кто способен разглядеть, что скрывается за Вашими
ролями, за Вашим голосом, кто уверен в том, что знает Вас настоящего, кто
восхищается Вами больше, чем теми, кому всегда достаются хорошие роли. Это
как с Шекспиром, я никогда никому об этом не говорила, но, когда Вы сыграли
Яго, он стал мне нравиться больше, чем Отелло. Не считайте себя обязанным
ответить мне, указываю свой адрес на случай, если Вы и в самом деле захотите
написать, но я и без того буду чувствовать себя счастливой от одной мысли,
что высказала Вам все это.
Вечерело, почерк был размашист и стремителен, кошка спала на диванной
подушке, наигравшись с лиловым конвертом. Со времени безвозвратного
исчезновения Бруны в моем доме уже не готовили ужин, мы с кошкой обходились
консервами, правда, мне полагались еще коньяк и трубка. В дни отдыха (перед
началом работы над ролью в "Птице, застигнутой бурей") я еще раз перечитал
письмо Лусианы, вовсе не думая отвечать, потому что я как-никак актер, хотя
мне и пишут в три года раз. Уважаемая Лусиана, писал я ей в пятницу вечером
перед кино, меня глубоко взволновали Ваши слова, и это не вежливая фраза.
Какая там вежливая фраза, я писал так, будто эта женщина, которую я
воображал себе миниатюрной, с каштановыми волосами и грустными светлыми
глазами, сидела напротив меня, а я говорил, как меня взволновали ее слова.
Остальная часть вышла более избитой, я не знал, что еще можно сказать после
слов правды, надо было чем-то заполнить страницу, две-три фразы с выражением
симпатии и благодарности, Ваш друг Тито Балькарсель. Еще одна правдивая
строчка содержалась в постскриптуме: рад, что Вы сообщили мне свой адрес,
было бы очень грустно, если бы я не имел возможности написать Вам о своих
чувствах...
Хулио Кортасар (Julio Cortazar)
«Сборник рассказов Тот, кто бродит вокруг»
ресурс http://www.nossak.ru/
